Журнал "Экономическая теория преступлений и наказаний" №4 //
   "Теневая экономика в советском и постсоветском обществах".

Коррупция и культура
Т.А. Нестик

В обширной научной литературе, посвященной коррупции, основное внимание уделяется проблеме эффективности государства – политическим, экономическим, административным и правовым факторам коррупционного поведения чиновников. Однако концентрация внимания на причинах бюрократического взяточничества зачастую приводит к тому, что коррупция изображается как “игра одного актера”, чиновника-вымогателя. В действительности коррупция – это активное взаимодействие даже не двух, а, по меньшей мере, трех сторон. На макросоциологическом уровне эти стороны представлены бизнесом, государством и обществом, а в сознании непосредственных участников коррупционных сделок – чиновником, предпринимателем и фигурой незримого Другого (референтной группой, общественным мнением), на которую опирается легитимация любой незаконной деятельности. В нашей статье мы попытаемся обратить внимание читателя на проблемы, актуальность которых, на наш взгляд, будет расти не вопреки, а благодаря улучшению экономической ситуации в стране и упорядочиванию работы государственного аппарата. Речь идет о малоисследованной в нашей стране проблеме “скупки государства” (state capture) и легитимации незаконной экономической деятельности в массовом сознании.

Стратегии коррупционного поведения

Первым целенаправленным исследованием феномена “скупки государства” стало “Обследование бизнес-среды и эффективности работы предприятий”, проведенное в 1999 г. по заказу Европейского банка реконструкции и развития и Всемирного банка в 22 странах с переходной экономикой, чтобы проанализировать препятствия, возникающие в процесс формирования новой экономической среды. Данное обследование было обращено непосредственно к опыту функционирующих в стране фирм и этим отличалось от используемых обычно индексов коррупции, основанных на внешней оценке ситуации экспертами. Полученные в ходе исследования данные позволили Джоэлю Хэллману, Джерайнту Джонсу и Дэниэлю Кауфманну выделить три типа коррупции: “скупку государства”, влияние на государство и административную коррупцию(1).

“Скупка государства” определяется как воздействие на формирование основных правил игры (т. е. законов, положений, правил и инструкций) посредством незаконных и “непрозрачных” частных платежей государственным должностным лицам. Влияние – это способность фирмы воздействовать на формирований правил игры без подкупа должностных лиц (благодаря таким факторам, как размер фирмы, ее значение для национальной или региональной экономики, доля государства в пакете акций и продолжительность отношений с государственными чиновниками). Наконец, административная коррупция определяется как частные выплаты государственным должностным лицам не для введения новых правил, а в целях обеспечения искаженного применения тех или иных правил, законов или ограничений, наложенных на деятельность фирмы государством(2). Если рента, полученная благодаря административной коррупции, фирме напрямую не поступает, то изменение самих правил игры путем “скупки государства” и влияния обеспечивают фирме высокие темпы роста.

Значительные выгоды для скупщиков в “скупленной экономике” приводят к серьезным отрицательным эффектам для всех других фирм. Фирмам-скупщикам вовсе не нужно специально использовать свои отношения с государственными чиновниками, чтобы создать препятствия для проникновения на рынок других фирм, ведь любое соглашение между агентом рынка и стороной, устанавливающей правила игры, автоматически сужает возможности для других агентов (независимо от того, входит это в их намерения или нет)(3).

Именно это и произошло с российским бизнесом в начале 1990-х гг. Проводившее политику полной децентрализации, либеральное правительство контактировало напрямую с директорами предприятий, которых рассматривало как основу оживления экономики. Неравенство в положении (влиятельности, доступе в высшие коридоры власти) привело к тому, что некоторые предприятия получили сверхприбыли, другие же разорились(4).

В экономике с низким уровнем “скупки государства” темпы роста фирм-скупщиков ниже, по сравнению с другими фирмами, поскольку “скупка государства” обеспечивает преимущества для фирм только в тех странах, где она достигла определенного порогового уровня. В странах с низким уровнем коррупции фирмы-скупщики менее эффективны, чем остальные(5). Дело в том, что в такой ситуации скупщики хотя и добиваются от государства определенных преимуществ, благодаря которым они увеличивают объемы реализации в краткосрочной перспективе, но эти выгоды не позволяют им надеяться на прирост инвестиций(6). Зависимость от связей с конкретными должностными лицами (политиками) в долгосрочной перспективе становится не выигрышем, а угрозой.

Оказалось, что к стратегии “скупки государства” прибегают в основном фирмы, созданные после начала рыночных реформ, тогда как на стратегию влияния опираются те предприятия, которые или были приватизированы, или остались государственными и сохранили устойчивые связи с министерствами. Первые – это фирмы-новички, стремящиеся посредством подкупа компенсировать слабости в нормативной базе их деятельности, подкрепить свои права собственности, недостаточно обеспеченные государством. Вторые – это ветераны с надежными правами собственности и хорошими связями, доставшимися им в наследство от прошлого.

С точки зрения Дж. Хэллмана, Дж. Джонса и Д. Кауфманна, “скупка государства” является ответом новичков на незащищенность их прав собственности и неполную либерализацию(7). В тех странах Восточной Европы, где либерализация экономики была проведена в полной мере, быстрый рост “скупки государства” постепенно остановился и затем уровень активной коррупции значительно снизился. Это согласуется с точкой зрения С. Хантингтона, согласно которой коррупция возрастает в период модернизации, когда политическая активность опережает институционализацию(8). Но если С. Хантингтон имеет в виду степень определенности правового поля и социальных норм, то авторы статьи “Ловите момент, прихватизируйте государство” объясняют рост и падение коррупции соответственно ослаблением контроля со стороны государства и усилением контроля со стороны гражданского общества. Таким образом, в странах с развитой системой гражданских прав попытка “купить государство” сопряжена со слишком большими моральными издержками.

Оставляя в стороне вопрос о том, существует ли гражданское общество в России и может ли оно контролировать экономическую власть, можно предположить, что моральные издержки “скупки” политиков и должностных лиц не высоки сейчас и не были высокими раньше. Если не считать кратковременных вспышек общего внимания к проблеме коррупции и кампаний “чистые руки”, тесные связи с “нужными людьми” в России ценились всегда, и в советское и в царское время(9). Патернализм, иерархичность и опора на неформальные отношения с властью, подкрепляемые подарками и услугами, стали фундаментальными характеристиками самой российской культуры. Политические, экономические и даже географические причины такого положения вещей хорошо известны.

“Скупка государства” не могла не происходить не только потому, что входящим в рынок фирмам необходимо было конкурировать с “ветеранами”, опирающимися на давно установленные связи, но и потому, что без неформальных, личных контактов бизнес в России оказывается неэффективным(10). Это ситуация, общая для всех тех стран, где проводилась меркантилистская регламентация экономической деятельности: процветание компании в меньшей степени зависит от того, насколько хорошо она работает, и в большей – от издержек, налагаемых на нее законом, т. е. предприниматель, который лучше манипулирует этими издержками или связями с чиновниками, оказывается более успешным, чем тот, кто озабочен лишь производством(11).

Чем больше деловая культура ориентирована на поддержание отношений(12), личных связей, тем больше вероятность “скупки государства” как конкурентной стратегии “новых” фирм, стремящихся получить то, что уже есть у “старых” – связи и влияние, социальный капитал(13). Деньги, услуги и дорогие подношения используются не для единичной сделки – наоборот, они применяются как альтернатива отсутствующему социальному капиталу для того, чтобы завязать долговременные деловые сети, в которых никто не заинтересован сразу же получить ответную услугу или оплатить долг(14).

Традиционные неоклассические модели коррупции (Г. Таллок, С. Роуз-Акерман, Дж. Шэклтон, Ф. Луи, Р. Клитгаард и др.), учитывающие асимметричные отношения принципала и агента с помощью анализа затраты/выгоды, упускают из виду роль культурных норм. Как верно замечает Ж. Картье-Брессон, неолиберальная теория не учитывает влияния систем доминирования и легитимации, кодексов, обычаев, жизненных кредо и групповых идеологий на процесс воспроизводства экономического общества(15). Коррупционные сети структурируются на различных системах ролевых ожиданий (семейных, дружеских, этнических, клановых, религиозных, корпоративных), имеют множество целей и включают в себя различные виды деятельности. Они строятся на принципах взаимопомощи и солидарности, создают свои системы правил, соблюдение которых является приоритетным и по отношению к нормам государства и семьи, и по отношению к интересам отдельного их участника.

Характерно, что для “продавливания” необходимых им решений фирмы пользуются либо “скупкой”, либо влиянием, но не тем и другим одновременно(16). Это позволяет предположить, что за каждым из этих типов поведения стоят специфические системы норм и ценностей, несовместимые в пределах одной и той же деловой сети. Возможно, это разные стадии одного и того же процесса – развития доверия от “вынужденного сотрудничества” через “брак по расчету” к “единству целей и ценностей”. Наивно было бы думать, что поведение в таких сетях целиком рационально. Для его понимания совершенно недостаточно учета моральных издержек в виде величины штрафа и бесполезной жизни в тюрьме, потенциальной угрозы бесчестия, потери друзей, распада семьи и т. п. Согласно существующим моделям, если нарушитель не пойман, издержки не реализуются. Но чиновник не может исходить в своих действиях исключительно из сравнения величины возможных издержек с вероятностью их возникновения, для него гораздо более важно другое, а именно – считается ли его поведение легитимным, оправданным в системе неформальных отношений и экономических представлений общества. Это подводит нас к вопросу о том, как культура влияет на уровень коррупции и долю неформального сектора в национальной экономике.

Взаимосвязь культурных ценностей и коррупции: основные подходы

Большинство предложенных объяснений коррупции являются политическими или экономическими, культурные же факторы коррупционного поведения изучены мало и редко принимаются во внимание. В существующей научной литературе можно выделить три подхода к взаимосвязи культуры и коррупции.

Согласно первому из них, сама коррупция является культурой (деловой или организационной) и должна анализироваться с точки зрения воспроизводимых внутри делового сообщества или организации символов, мифов, обычаев, представлений и базовых ценностей. Представителем такого подхода является Р. Клитгаард, определяющий культуру коррупции как организационную культуру, характеризующуюся цинизмом и утратой здравого смысла(17). Некоторые черты коррупционной культуры характерны, видимо, для большинства российских государственных учреждений, особенно низшего эшелона власти. Характерно, например, что 40% опрошенных государственных служащих Нижнего Новгорода сами же отмечают такие черты местной администрации, как взяточничество (41,7%) и бюрократизм (44,4%)(18).

Второй подход восходит к структурному функционализму Т. Парсонса и Р. Мертона. В его рамках коррупция – это временное состояние, дисфункция в культуре, понимаемой как система ценностей, норм и установок, разделяемых членами сообщества. Она становится возможной в ситуации аномии, негативного отношения или равнодушия значительной части сообщества к социальным нормам, порождаемой конфликтом между элементами системы ценностей. В частности, аномия возникает тогда, когда в обществе превозносятся символы успеха (например, материального), якобы общие для всего населения в целом, в то время как действующие нормы и правила ограничивают или полностью устраняет доступ к легальным средствам достижения этих ценностей для значительной части населения(19). С этой точки зрения, пропаганда предприимчивости, предпринимательского поведения среди госслужащих при снижении контроля за их деятельностью в начале 1990-х гг. и отсутствии законодательного подкрепления для многих сделок между администрациями и бизнесом привела к тому, что нарушаемые при этом правила стали не без оснований рассматриваться как “несовершенные и устаревшие”, т. е. как правила, соблюдение которых не является моральным долгом.

К этому же подходу, в частности, можно отнести теорию несовместимых норм, предложенную для объяснения коррупции У. Райзманом(20). С точки зрения последнего, в обществе создаются системы мифов, содержащие слишком идеалистические нормы, поэтому агенты разрабатывают собственные операционные нормы, которыми и руководствуются. Эти нормы могут отклоняться от заложенных в системе пропагандируемых мифов, превращаясь в преступную “коррупцию” или в естественное “сотрудничество бизнеса и власти” в зависимости от выбранного угла зрения. Колебания в частоте актов коррупции У. Райзман объясняет тем, что ожидаемая от коррупционных сделок выгода зависит от числа участвующих в них индивидов, и мы должны с ним согласиться – в том смысле, что моральные издержки сделки близки к нулю, если в качестве третьей стороны в ней участвует все общество (фигура Другого, легитимирующая или осуждающая поведение сторон), а сама она вписана в систему распределения дополнительных доходов внутри государственного учреждения. Легитимация коррупционных сетей происходит за счет признания существующих норм несовершенными или несправедливыми(21).

В рамках третьего подхода коррупция трактуется не как временное, болезненное состояние, а как явление, постоянно воспроизводимое культурной традицией, опирающееся на постоянные, устойчивые черты национальной культуры. Этот взгляд стал возможен в 1970-е гг. благодаря открытию сначала в странах третьего мира, а затем и в государствах Запада неформальной экономики, тесно связанной с местными обычаями и ценностями (исследования К. Харта). В своих попытках выявить влияние культуры на уровень коррупции исследователи стали прибегать к тем измерениям культуры, которые были разработаны в рамках кросс-культурной психологии такими учеными, как Г. Хофстед, Г. Триандис, Э. Холл, С. Шварц и другие.

Например, Й. Андвиг высказал предположение о том, что на уровень коррупции с республиках бывшего СССР влияли присущие им культурные различия: поведение, связанное с риском у грузин, традиция делать подарки в среднеазиатских республиках(22). В. Арунтанес и другие исследователи отмечают связь между подношением подарков как нормой деловых отношений и высокой контекстностью культуры(23). Согласно Э. Холлу, который ввел понятие “контекстность” в научный оборот(24), в высококонтекстных культурах значительная часть коммуникации протекает на невербальном уровне, а успех в переговорах зависит в большей степени от дружеских отношений и доверия сторон друг к другу, чем от положений, явно сформулированных в контракте. Наоборот, в низкоконтекстных культурах люди не склонны давать взаймы и не любят быть кому-то обязанными, в бизнесе они опираются на формальные отношения, законы и четко сформулированные положения контракта, отдавая предпочтение краткосрочным сделкам (культуры США, Германии и Швейцарии)(25). Высококонтекстными являются культуры японцев, арабов и средиземноморцев (итальянская, испанская, турецкая), с точки зрения которых дарение подарков – необходимое условие надежных деловых отношений.

Другим культурным фактором коррупции является религия. При помощи статистических методов ряду исследователей удалось установить связь между иерархичностью преобладающей в стране религии и уровнем коррупции. Анализ 33 стран, при котором контролировались прочие характеристики, показал, что страны с высокоиерархическими религиозными системами (католичество, православие, ислам) более подвержены коррупции, чем страны с менее иерархическими религиями (протестантизм)(26). В дальнейшем эти результаты были подтверждены на выборке из 114 государств(27). Д. Трейсман сравнил уровень коррупции с долей протестантов в населении каждой из 64 стран и выявил устойчивую отрицательную корреляцию между этими двумя показателями(28). В другом исследовании было установлено, что в странах с такими религиями и конфессиями, как католицизм, православие, ислам, буддизм и индуизм уровень коррупции выше, чем в странах с племенными религиями и реформированным христианством (протестантизм и англиканство)(29).

Коррупция и культурные показатели Г. Хофстеда

Наиболее часто используются параметры измерения культуры, предложенные Гиртом Хофстедом: коллективизм – индивидуализм, дистанция власти, маскулинность, избегание неопределенности, конфуцианский динамизм.

Измерение “коллективизм – индивидуализм” определяется им как ориентация на коллективистические ценности, или мера, в которой жизненные решения личности определяются группой, к которой он себя относит (семьей, кругом друзей, коллегами). В коллективистических культурах люди, как работающие в частном секторе, так и находящиеся на государственной службе, склонны нарушать законы и формальные правила в тех случаях, когда они противоречат, с их точки зрения, традиционным нормам и ценностям(30).

Под “дистанцией власти” понимается мера согласия наименее обеспеченных статусом и властью людей с тем фактом, что власть распределена неравномерно(31). В культурах с высокой дистанцией власти зависимость подчиненных от руководства принимает форму патернализма, при которой подчиненные получают поддержку взамен на лояльность. Такие системы благоприятствуют развитию коррупции в виде непотизма и фаворитизма. Желание демонстрировать лояльность как абсолютное условие успеха не позволяет подчиненным критически отнестись к коррупционному поведению руководства. Представители культур с высокой дистанцией власти относятся к коррупции с большей терпимостью, чем представители стран с низкой дистанцией власти(32).

Измерение “маскулинность – фемининность” представляет собой меру ориентации на материальный успех и личные достижения, в противоположность заботе о качестве жизни и стремлению поддержать теплые, гармоничные отношения с окружающими. В исследовании Б. Хастида и некоторых других исследователей(33) подтверждается тривиальное, в общем-то, предположение о том, что готовность к коррупционной сделке мотивируется стремлением к материальному обогащению. Однако Дж. Коэн, У. Лаури и Д. Шарп полагают, что маскулинность не может сама по себе стать фактором, способствующим коррупции(34). Возможно, сильная ориентация культуры на материальный успех снижает чувствительность к этической стороне бизнеса(35) и тем самым облегчает заключение сделки для обеих сторон.

“Избегание неопределенности” понимается как степень тревоги и переживания опасности в незнакомой или неопределенной ситуации. В тех случаях, когда тот или иной исход представляются равно вероятными, коррупционная сделка может рассматриваться как средство снижения неопределенности(36). На личностном уровне избегание неопределенности связано с нетерпимостью к противоречивой информации и, как считают С. Вителл, С. Нвашукву и Дж. Барнс, снижает чувствительность к этическим дилеммам бизнеса(37). Однако, как замечает Дж. Лэмсдорф, избегание неопределенности может иметь и обратный эффект, усиливая решимость третьих сторон бороться с коррупцией(38).

По поводу долговременной или краткосрочной ориентации – еще одного измерения культуры, названного Г. Хофтедом “конфуцианский динамизм”, – среди исследователей коррупции и этики бизнеса также нет общего мнения. Одни полагают, что долговременная ориентация должна снижать склонность к вступлению в коррупционные сети и повышать чувствительность к этической стороне хозяйственной деятельности(39), другие считают, что эта переменная никак не влияет на уровень коррупции(40). Можно предположить, что ориентация партнеров коррупционной сделки на долговременные отношения и их забота о будущем должны возрастать в прямой зависимости от ранга чиновника и величины бизнеса.

Наиболее последовательно проблема культурной обусловленности коррупции рассматривается Брайеном Хастидом. Используя статистический анализ корреляций между индексом коррупции и культурными измерениями 50 стран, он пришел к выводу, что следует ожидать высокого уровня коррупции в странах с низким уровнем экономического развития, значительным контролем государства над экономической жизнью (доля ВВП, которой распоряжается государство), значительными диспропорциями в уровне доходов между группами населения, а также с особыми культурными характеристиками: большой дистанцией власти, высоким уровнем коллективизма и маскулинности(41). В борьбе с коррупцией он предлагает учитывать культурную специфику каждой страны: например, в культурах с высоким показателем маскулинности предоставление информации о фактах коррупции должно, по его мнению, изображаться как личные достижения, увеличивающие материальный статус; а в культурах с высоким показателем избегания неопределенности институциональные реформы должны проводиться таким образом, чтобы неопределенность ассоциировалась с теневой практикой, а снижение тревоги и риска – с чистыми, законными трансакциями(42). Несмотря на некоторую наивность его рекомендаций, приходится признать, что борьба с коррупцией сверху, шумными, но краткосрочными агитационными кампаниями и ужесточением наказания, неэффективна, поскольку она не задевает тех устойчивых стереотипов и ценностей, которые воспитывались десятки и даже сотни лет.

В постсоветской России на пути изучения культурной обусловленности коррупции делаются лишь первые шаги. Одним из исследований такого рода стала “Теневая Россия” И. Клямкина и Л. Тимофеева, где отмечается, что в России предубежденно-подозрительное отношение к теневому экономическому поведению сменяется чувством понимания и солидарности(43). Подавляющее большинство россиян (86%) считает проблему борьбы с теневой экономикой и коррупцией или самой важной или одной из важнейших, однако почти у 40% сохраняется положительное или нейтральное отношение к прямому или косвенному участию в теневой практике(44).

Таким образом, для борьбы с коррупцией недостаточно подъема экономики и укрепления контрольных органов, необходимо изучение “третьей стороны” коррупционных сделок, т. е. “простого российского человека”, норм и ценностей массового сознания, легитимирующих неформальное экономическое поведение.


(1) Составлено по: Grossman G.,Treml V.G. Measuring Hidden Personal Incomes in the USSR // The Unofficial Econ-omy. Сonsequences and Perspectives in Different Economic Systems / Ed. by S. Alessandrini, B. Dallago. Gower, 1987. Р. 285-296.

(2) В опросе Гроссмана-Тремла использовались некоторые опросники и иные материалы опроса Офера-Винокура.

(3) Позже база данных была еще несколько расширена и достигла 3.023 человек (1.061 домохозяйство). См. в Ин-тернете "List of Berkeley-Duke Occasional Papers on the Second Economy in the USSR with Abstracts and Notes" по адресу: http://www.econ.duke.edu/Papers/Treml.BDOP.html.

(4) В более полной выборке евреи составляли 53%, армяне - 22%, славяне - 18% и 7% - представители других национальностей.

(5) В работе Владимира Тремла "Purchase of Food from Private Sources in Soviet Urban Areas" (September 1985) эта оценка была уточнена: 35,5 млрд руб. по состоянию на 1977 г., что более чем в пять раз выше, чем по офици-альным советским данным.

Данная статья подготовлена в рамках работы по гранту № KTK 369-1-01\3. Поддержка данного проекта бы-ла осуществлена Программой "Межрегиональные исследования в общественных науках", Институтом перспек-тивных российских исследований им. Кеннана (США), Министерством образования Российской Федерации за счет средств, предоставленных Корпорацией Карнеги в Нью-Йорке (США), Фондом Джона Д. и Кэтрин Т. Ма-картуров (США) и Институтом "Открытое общество" (фонд Сороса). Точка зрения, отраженная в данном доку-менте, может не совпадать с точкой зрения вышеперечисленных благотворительных организаций.

(1) См.: Hellman J.S., Jones G., Kaufmann D. Seize the State, Seize the Day: State Capture, Corruption and Influence in Transition // World Bank Policy Research Working Paper № 2444. September 2000. P. 2. В другой своей статье они называют эти виды коррупции соответственно "крупной коррупцией, патронажем и мелкой коррупцией". См.: Hellman J.S., Jones G., Kaufmann D., Schankerman M. Measuring Governance Corruption and State Capture. How Firms and Bureaucrats Shape the Business Environment in Transition Economies // Policy Research Working Paper 2312. EBRD and the World Bank. April 2000. P. 19.

(2) См.: Hellman J.S., Jones G., Kaufmann D. Op. cit. Р. 5-6.

(3) См.: Schmidt Chr. Penser la guerre, penser l'economie. P., 1991. Р. 116-117.

(4) См.: Puffer Sh.M., McCarthy D.J., Naumov A.I. The Russian Capitalist Experiment From State-Owned Organizations to Entrepreneurships. Cheltenham (UK): Edward Elgar, 2000. Р. 13.

(5) См.: Hellman J.S., Jones G., Kaufmann D. Op. cit. P. 22.

(6) См.: Ibid.

(7) Для оценки защищенности прав собственности респондентам предлагалось оценить меру своего согласия с утверждением "Я уверен, что юридическая система защитит мои договорные права и права собственности при разрешении деловых споров". См.: Hellman J.S., Jones G., Kaufmann D. Op. cit. P. 27.

(8) См.: Huntington S. Political order in changing societies. New Haven: Yale University Press, 1968.

(9) См.: Шихирев, П.Н. Введение в российскую деловую культуру. М., 2000. С. 84. См. также: Российская деловая культура: история, традиции, практика. М.: ТТП РФ, 1998.

(10) Так, например, по данным опроса населения г. Нижнего Новгорода, проведенного по квотной выборке (n=600) Центром конфликтологии ИС РАН совместно с Центром конфликтологии Нижегородского отделения ИС РАН в 2001 г., на вопрос о том, "что больше всего необходимо, чтобы стать богатым в России", 63,6% оп-рошенных выбрали ответ "иметь нужные связи" (среди государственных служащих - 55%, среди предпринима-телей - 45%).

(11) См.: де Сото Э. Иной путь. Невидимая революция в третьем мире. М.: Catallaxy, 1995. C. 189.

(12) См.: Шихирев, П.Н. Указ. соч. С. 116. Некоторые исследователи выделяют ориентацию на поддержание от-ношений (экспрессивность) или на выполнение задачи (инструментальность) в отдельное измерение, исполь-зуемое для сравнения национальных культур, см.: Triandis, Harry C. Culture and Conflict // International Journal of Psychology, 2000, 35 (2). P. 145-152.

(13) См.: Coleman, J. S. Social capital in the creation of human capital // American Journal of Sociology, 1988, n. 94, P. 95-120.

(14) См.: Радаев В.В. Формирование новых российских рынков: трансакционные издержки, формы контроля и деловая этика. М.: Центр политических технологий, 1998.

(15) См.: Cartier-Bresson J. Op. cit. P. 147-148; Экономические и социальные проблемы России. Вып. II. Социаль-но-экономические аспекты коррупции. С. 59.

(16) См.: Hellman J.S., Jones G., Kaufmann D. Op. cit. P. 21.

(17) См.: Klitgaard R. Adjusting to reality: Beyond "state versus market" in economic development. San Francisco: ICS Press, 1991.

(18) По данным опроса населения Нижнего Новгорода, проведенного Центром конфликтологии ИС РАН совмест-но с Центром конфликтологии Нижегородского отделения ИС РАН в 2001 г.

(19) См.: Мертон Р. Социаль-ная структура и аномия // Социология преступ-ности. М., 1966. C. 299-313.

(20) См.: Reisman W. Folded lies. N.Y.: The Free Press, 1979. См. также: Жилина И.Ю., Иванова Н.Н. Экономика коррупции // Экономические и социальные проблемы России. Вып. II. Социально-экономические проблемы коррупции. М.: ИНИОН, 1998. С. 53.

(21) По данным опроса населения Нижнего Новгорода, проведенного Центром конфликтологии ИС РАН совмест-но с Центром конфликтологии Нижегородского отделения ИС РАН в 2001 г., 42,3% согласны с тем, что по-скольку в нашем обществе много несправедливых законов, их нарушение вполне оправдано; только 11,4% счи-тают справедливость возможной в российском обществе; 75,3% полагают, что простой человек не может отсто-ять свои законные права перед местными или региональными органами власти. Характерно, что нарушение несправедливых законов считают оправданным 53% опрошенных предпринимателей и 44% госслужащих.

(22) См.: Andvig J. The economics of corruption: A survey // Studi economici. 1991. Vol. 46. № 43. Р. 57-94. См. также: Жилина И.Ю., Иванова Н.Н. Указ. соч. С. 53.

(23) См.: Arunthanes W., Tansuhaj P., Lemak D.J. Cross-cultural Business Gift Giving. A New Conceptualization and Theoretical Framework // International Marketing Review. 1994. Vol. 11. № 4. Р. 46-47.

(24) См.: Hall E.T. The Silent Language. Doubleday, New York, 1959.

(25) См.: Hall E.T., Hall R.M. Hidden Differences Doing Business with the Japanese. Anchor Press-Doubleday, N.Y., 1987.

(26) См.: La Porta R., Lopez-De-Silanes F., Shleifer A., Vishny R.W. Trust in Large Organizations // The American Eco-nomic Review. Papers and Proceedings. 1997 (CXXXVII). № 2. P. 337.

(27) См.: La Porta R., Lopez-De-Silanes F., Shleifer A., Vishny R.W. The Quality of Government // The Journal of Law, Economics and Organization. 1999. Vol. XV (1). P. 251-252.

(28) См.: Treisman D. The Causes of Corruption: A Cross-National Study. Unpublished manuscript, University of Cali-fornia, Los Angeles, June 1999. См. также: Lambsdorff J.G. Corruption in Empirical Research - A Review // Transpar-ency International Working Paper. November, 1999.

(29) См.: Paldam M. Corruption and Religion. Adding to the Economic Model. Unpublished manuscript, Aarhus Univer-sity, Denmark, September 1999.

(30) См.: LaPalombara J. Structural and Institutional Aspects of Corruption // Social Research. 1994. Vol. LXI. Р. 325-350.

(31) См.: Hofstede G. Cultures and organizations: Software of the mind. New York, NY: McGraw Hill, 1997. P. 28.

(32) См.: Cohen J. R., Laurie W.P., Sharp D.J. A methodological note on cross-cultural accounting ethics research // In-ternational Journal of Accounting. 1996. Vol. 31(1). P. 58.

(33) См.: Zaniatu M. El contexto humano de la corrupcion // Eficiencia, corrupcion y crecimiento con equidad. Aula Abierta de Etica (editor). Bilbao, Spain: Universidad de Deusto, 1996; Gonzalez-Fabre R. Las estructuras culturales de la corrupcion en Venezuela // Ibidem. P. 60.

(34) См.: Cohen J. R., Laurie W.P., Sharp D.J. Op. cit. P. 61.

(35) См.: Vitell S.J., Nwachukwu S.L., Barnes J.H. The effects of culture on ethical decision-making: An application of Hofstede's typology // Journal of Business Ethics. 1993. № 12. Р. 758.

(36) См.: Rashid S. Public utilities in egalitarian LDC's: The role of bribery in achieving Pareto efficiency // Kyklos. 1981. № 34. Р. 448-460.

(37) См.: Vitell S.J., Nwachukwu S.L., Barnes J.H. The effects of culture on ethical decision-making: An application of Hofstede's typology // Journal of Business Ethics. 1993. № 12. Р. 757.

(38) См.: Lambsdorff J. G. Corruption in Empirical Research - A Review // Transparency International Working Paper. November, 1999.

(39) См.: Cohen J. R., Laurie W.P., Sharp D.J. Op. cit. Р. 55-66.

(40) См.: Husted B. Wealth, Culture and Corruption // Journal of International Business Studies. 1999. Vol. XXX (2). P. 339-346.

(41) См.: Ibidem.

(42) См.: Ibidem. Р. 355.

(43) См.: Клямкин И., Тимофеев Л. Теневая Россия. Экономико-социологическое исследование. М.: РГГУ, 2000. С. 243.

(44) См.: Там же. С. 217, 225.